Кеносис (самоумаление Бога)

Текст

Синодальный: Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе: Он,
будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого,
приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил
Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной.

Что стоит за словом кеносис

Термин взят из одного глагола этого отрывка — ἐκένωσεν, от κενός, пустой. Буквально:
опустошил Себя, вылил до дна. Синодальный передаёт это словом уничижил,
церковнославянский — умалил. По-русски из возможных слов точнее всего работает
самоистощание, привычнее — самоумаление; в заголовке стоит второе.

Важнее слова — его форма. Глагол стоит в действительном залоге и имеет при себе
прямое дополнение: Себя Самого. Никто не отнимал, не понижал, не лишал. Действие
направлено от себя к себе, и его совершает тот, кто перед этим назван образом Божиим.

Отсюда и порядок всей дальнейшей статьи. Речь идёт не о том, сколько у Христа
убыло божества, а о способе, которым оно явлено. Вопрос стоит так: если бесконечное
хочет показаться внутри конечного, как оно будет выглядеть.

Нет в Нём ни вида

Ответ дан задолго до событий. Исайя пишет: нет в Нём ни вида, ни величия; и мы видели
Его, и не было в Нём вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умалён
пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лицо свое;
Он был презираем, и мы ни во что ставили Его.

Два места здесь стоит прочитать медленно.

Первое: отсутствие внешнего признака утверждается дважды, во второй раз с усилением.
Сначала сказано, что вида нет, потом — что не было вида, который привлекал бы нас.
Речь тут идёт о большем, чем скромность облика: в облике нет ничего,
за что взгляд мог бы зацепиться.

Второе: следующий стих добавляет к незаметности пренебрежение. Презрен, умалён,
мы ни во что ставили Его. Покров не нейтрален. Он не просто скрывает — он вызывает
обратную реакцию, и это тоже входит в описание.

Две тысячи лет назад это выглядело как небогатый человек с кружком учеников,
один из многих тогдашних учителей, ходящий по Палестине, занятой Римом. Ни двора,
ни войска, ни учёной школы. Если это была видимая слава Бога, то вид её
был именно таков.

Лютер: богослов креста называет вещь тем, что она есть

В 1518 году в Гейдельберге Лютер выставил тезисы, из которых три стоят прямо
на нашей теме.

Девятнадцатый: не заслуживает звания богослова тот, кто усматривает невидимое
Божие в делах видимых. Двадцатый: заслуживает тот, кто видит явленное Богом
через страдание и крест. Двадцать первый: богослов славы называет злое добрым
и доброе злым; богослов креста называет вещь тем, что она есть.

Отсюда у Лютера идёт формула: Бог сокрыт под противоположным себе. Величие является
там, где на вид ничтожество, сила — там, где на вид слабость. И тогда богословие,
которое ищет Бога по приметам могущества, ищет не там, причём именно потому,
что приметы кажутся убедительными.

Различение, которое из этого выходит, пригодится дальше. Есть взгляд, который требует
от святыни очевидности, и есть взгляд, который готов к тому, что очевидности не будет.
Первый по дороге проходит мимо.

Палама: присутствие подлинное и не исчерпывающее

Сказать, что слава сокрыта под покровом, можно в двух смыслах, и они несовместимы.
Первый: покров — обман зрения, за ним ничего не меняется, нужно только догадаться.
Второй: за покровом действительно другое, и покров тогда маска.

Григорий Палама в Триадах даёт третий. Бог непознаваем по сущности и подлинно
присутствует в своих действиях, которые он называет нетварными энергиями.
Присутствие настоящее и при этом не исчерпывает того, кто присутствует. Поэтому
различие между тем, кто видит, и тем, кто не видит, определяется способностью
смотрящего; предмет у обоих один и тот же.

Это снимает с темы привкус метафоры. Речь не о том, чтобы вообразить великое там,
где его нет, и не о том, чтобы считать видимое декорацией. Речь о том, что величие
присутствует целиком, а воспринимается по мере силы восприятия.

Преображение: покров снят на минуту

Марк: И, по прошествии дней шести, взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, и возвёл
на гору высокую особо их одних, и преобразился перед ними: одежды Его сделались
блистающими, весьма белыми, как снег, как на земле не может выбелить белильщик.

Здесь ось всей статьи. До горы — обычный вид, после горы — снова обычный вид,
и человек тот же, и ученики те же. Переменилось зрение, а не Христос.

Из этого следует вывод, который трудно обойти. Если слава была там всё время
и один раз на минуту стала видна, то обычный вид не был ни пустым, ни ложным.
Он был покровом в том точном смысле, который дал Палама: подлинное присутствие,
доступное по мере силы видеть.

Кротость: тот же порядок, перенесённый на человека

Нагорная проповедь начинается с блаженств, и первое же из них ставит нищету
на место преимущества: блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.
Третье говорит о кротких: блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Обе фразы устроены одинаково: названо положение, которое снаружи выглядит как
проигрыш, и за ним объявлено то, что проигрышем не является. Кроткий получает
землю — то самое, что обычно берут силой.

Позже, уже вне Нагорной проповеди, Христос называет это своим свойством
и предлагает учиться именно ему: возьмите иго Моё на себя и научитесь от Меня,
ибо Я кроток и смирен сердцем.

Тут блок о Боге и блок о человеке сходятся. Кротость человека — не поза
и не упражнение в скромности, а участие в том же порядке, по которому действует
Бог в кеносисе: отказ от внешнего признака силы при сохранённой силе. Кроткий
умаляет себя сам, как и было сказано про Христа в действительном залоге:
Себя Самого.

И следствие, неудобное, но прямое. Если подлинное является без приметы, то
и подлинная кротость неотличима снаружи от простой слабости. Признака не будет
и здесь.

Кьеркегор: рыцарь веры, которого нельзя опознать

В Страхе и трепете, 1843, Кьеркегор доводит это наблюдение до конца и честно
признаётся, где остановился.

Он ищет рыцаря веры и не находит ни одного. Описывает он его так: человек,
которого легко принять за сборщика налогов, идущего домой к обеду и радующегося
жареной баранине. Никакой странности в облике, никакой отрешённости, никакого знака.
Кьеркегор пишет, что сам не смог бы его узнать, и это у него не оговорка,
а часть мысли.

Поворот тут такой. Мы говорили, что Бог приходит без внешнего признака. Кьеркегор
добавляет: и ответ на это приходит без внешнего признака. Вера, если она есть,
выглядит как обычная жизнь обычного человека — и потому неузнаваема ровно так же,
как неузнаваем был плотник из Назарета.

Из этого понятно, откуда у иронии такая сила. Если у подлинного нет приметы, то
снаружи всё выглядит одинаково, и отрицание всегда кажется более трезвым,
чем утверждение.

Шмеман: мир как трапеза

Александр Шмеман в книге За жизнь мира выводит из этого не мистику, а устройство
обычного дня.

Он начинает с еды. Мир был сотворён, пишет он, как материя одной всеобъемлющей
Евхаристии, и человек есть то, что он ест, а весь мир явлен как праздничная трапеза.
Человека он определяет через благодарение: homo adorans, человек, способный
благодарить, славословить и понимать. Он стал человеком, когда он стал homo adorans,
человеком, приносящим благодарение.

Отсюда у Шмемана выходит определение порчи, и оно жёстче обычных: единственное
настоящее грехопадение человека — неевхаристическая жизнь в неевхаристическом мире.
Не нарушение запрета, а утрата способности принимать. Грех состоит в том, что человек
перестал алкать Бога.

Следствие для нашей темы простое. Если мир и есть вещество одного благодарения,
то делить его на священную часть и остальное — уже ошибка. Стакан воды, хлеб,
день, встреча не ждут, пока их освятят особым действием: они и есть то,
в чём даётся присутствие.

Шмеман: передвижение солнечного луча по стене

В Дневниках то же самое записано без богословского языка, короткими строками,
и потому действует сильнее.

Март 1973 года: передвижение солнечного луча по стене — это не только тоже событие,
это и есть сама реальность жизни. Там же: идти на вокзал под мелким, уже весенним
дождём, видеть, ощущать. Октябрь: поездка в солнечном пожаре осенней листвы.
Ноябрь: солнце, чайки, цвет воды, какое-то сплошное ликование. Январь: идя к обедне,
рано утром, в пустыне зимних деревьев.

Он фиксирует не переживания, а события. Солнечный луч у него поставлен в один ряд
с тем, что принято называть настоящими событиями, и прямо назван самой реальностью
жизни. Это и есть прикладной вид всего предыдущего: если слава приходит без приметы,
то искать её нужно там, где примет нет совсем — в непримечательном.

Отдельно стоит заметить, чем он при этом занят. Это записи человека, занятого
административной работой, поездками, заседаниями, усталостью; раздражение
и скука в тех же тетрадях тоже есть. Способность видеть не отменяет будней,
она в них работает.

Льюис: вы никогда не общались со смертным

Клайв Стейплз Льюис в проповеди Бремя славы, прочитанной в 1941 году, переносит
этот взгляд на человека рядом, и дальше идти уже некуда.

Он пишет, что красота в книге, в музыке, в памяти — не сама цель: блаженство не в книге,
не в музыке, оно как бы виднеется сквозь музыку и книгу. И добавляет, чем они на самом
деле являются: запах неведомого цветка, отзвук неведомой песни, весть из неведомой
страны. Если принять их за цель, они становятся кумирами и сердце разбивается.
Задача другая: пройти сквозь, а не остановиться на поверхности. Мы увидели трещину
в стене мира, говорит он.

А потом поворачивает от природы к людям. Как поразительно жить среди богов, зная,
что самый скучный, самый жалкий из тех, кого мы видим, воссияет так, что сейчас
мы бы этого и не вынесли; или станет немыслимо, невообразимо страшным. И дальше:
вы никогда не общались со смертным. Смертны нации, культуры, произведения искусства.
Но шутим мы, работаем, дружим с бессмертными, на бессмертных женимся, бессмертных
мучаем и унижаем.

Тут Льюис делает тот самый шаг, который связывает его с блоком о кротости. Бремя
чужой славы он называет настолько тяжёлым, что только смирение его вынесет, а хребет
гордого оно сломит. То есть увидеть величие в непримечательном человеке можно лишь
из того положения, которое Нагорная проповедь называет нищетой духа. Из положения
силы оно не видно.

И последняя его фраза в этой проповеди ставит точку: после Святых Даров тот, кого вы
сейчас видите, священнее всего на свете; он так же священен, как Дары, ведь Христос
в нём, он — ковчег, несущий бремя Самой Славы.

Франкл: мгновение, увековеченное тем, что оно сбылось

Один довод к этому стоит взять со стороны, у человека, который писал о смысле
и о Боге не говорил.

Виктор Франкл говорит о возможностях, которые даёт мгновение, и о выборе, какие
из них увековечить, реализовав их. И дальше он описывает, что при этом происходит:
осуществлённое уже в прошлом, и тем самым сохранено, спасено от тлена,
от исчезновения; оно нашло прибежище в прошлом, не безвозвратно потеряно в нём,
а надёжно укрыто.

Его образ стоит привести целиком: человек видит обычно лишь стерню бренности
и не обращает внимания на полный амбар прошлого. В прошлом ничто не является
непоправимо утраченным, но всё неотторжимо сохраняется в полной безопасности
и надёжности.

Для разговора о покрове отсюда выходит вот что. Непримечательное мгновение,
если в нём что-то действительно сделано, не исчезает по мере того как проходит.
Оно складывается в полный амбар. Прошедшее Франкл называет самым надёжным видом
бытия — и говорит это как психиатр, считавший бренность третьей частью
трагической триады человеческого существования.

Вера добавляет к этому то, чего у Франкла нет: имя того, в чьей сохранности
сбережённое лежит. Но сама механика у него описана точно, и она не требует
никакого особого мгновения. Годится любое.

Покров

Соберём.

Бог покрыл себя покровом. Не спрятался за ним, а явился в нём: слава пришла в виде,
на который не на что смотреть, и была при этом целиком здесь. Исайя сказал, что вида
не будет. Лютер сказал, что искать надо под противоположным. Палама объяснил,
что присутствие от этого не становится меньше. Преображение показало это один раз,
чтобы стало понятно, что так было всё время.

Дальше тот же порядок переносится на человека. Кротость — согласие обойтись
без приметы силы. Рыцарь веры у Кьеркегора неотличим от прохожего. И значит,
у нас нет способа опознать подлинное по виду — ни в себе, ни в другом.

Остаётся одно: снимать покров с обычной жизни там, где мы стоим. Шмеман показал,
где именно — в еде, в свете на стене, в дороге под дождём. Льюис показал, с кем —
с тем, кто рядом и кажется заурядным, а в действительности несёт бремя славы.
Франкл добавил, что сбывшееся мгновение не пропадает.

Из этого следует работа, а не настроение. В близком человеке искать не удобство
и не узнавание себя, а того, кто больше нашего представления о нём, и любовь,
которая этому соответствует. В каждом мгновении искать возможность, которую можно
увековечить тем, что она сбудется. И не ждать знака: его не будет, иначе
не было бы и кеносиса.

Тот, кого вы сейчас видите, священнее всего на свете. Сказано про человека,
которого вы считали скучным.

Откуда что

Библейские места по Синодальному переводу: Флп 2:5–8, Ис 53:2–3, Мф 5:3 и 5:5,
Мф 11:29, Мк 9:2–3.

• Мартин Лютер. Гейдельбергский диспут, 1518, тезисы 19–21.
• Григорий Палама. Триады в защиту священно безмолвствующих.
• Сёрен Кьеркегор. Страх и трепет, 1843.
• Александр Шмеман. За жизнь мира — текст на azbyka.ru.
• Александр Шмеман. Дневники, тетрадь I — текст на azbyka.ru.
• Клайв Стейплз Льюис. Бремя славы, проповедь 1941 года.
• Виктор Франкл. Человек в поисках смысла.

Список аудио по этой теме есть на сайте в рубрике Аудио: аудиокниги
Шмемана, Кьеркегора и Честертона, лекции о Паламе, Бальтазаре и богословии креста,
с пояснениями и тегами.